Проходятъ китайскія женщины въ короткихъ юбкахъ, съ причудливой прической.
-- Вотъ эта бездѣтная,-- видите, у нея главная головная шпилька вдоль головы? Она молода, очень красива, съ нѣжной кожей, съ едва скошенными глазами.
-- Да, совершенно особенный складъ жизни. Самъ по себѣ народъ деликатный въ высшей степени, чувствуетъ глубоко обиду, дорожитъ вѣжливымъ обращеніемъ и понимаетъ толкъ въ этомъ, неспособенъ по натурѣ и мухи обидѣть. Вы замѣтили, когда одѣлялъ ребятишекъ сластями Сергѣй Ивановичъ, съ какимъ удовольствіемъ и радостью смотрела толпа, какъ ѣдятъ эти дѣти. Обратите вниманіе, напримѣръ, на ихъ равенство съ рожденія? Экзамегами можно всего достигнуть для себя, можно получить дворянство, возвести весь свой родъ въ это дворянство,-- отца, дѣда, весь умершій остальной родъ, но не сына: сынъ самъ долженъ опять добиваться. А ихъ честность? Даже лишая себя жизни, они прежде разсчитываются со всѣми своими кредиторами. Во время послѣднихъ безпорядковъ считали, что розданные задатки погибли, но кончились безпорядки,-- и всѣ, кромѣ убитыхъ, явились и отработали все, что взяли. Они долго не хотѣли вѣрить, что ихъ могутъ обманывать русскіе,-- они, у которыгь не существовало никакихъ векселей, расписокъ. Теперь завелись. А ихъ полевая, огородная, садовая культуры? Вѣдь это все послѣднее слово нашей науки. И вотъ рядомъ съ этимъ непостижимая жестокость: за воровство -- пытка, казнь. При мнѣ въ деревнѣ вотъ какой случай произошелъ. Братъ увлекся женой брата. Жена пожаловалась мужу. Тогда мужъ взялъ разрѣшеніе у старшины, и судъ родственниковъ приговорилъ виновнаго къ смерти. Его вывели за деревню, связали у вырытой могилы и послѣ истязанія, которое произвела оскорбленная жена собственноручно, его толкнули въ могилу и живого зарыли.
И мой спутникъ приводитъ новые примѣры жестоких казней съ истязаніями за прелюбодѣяніе, воровство и другія преступленія...
XX.
23-го мая.
Садится солнце, жаркій день смѣняется тихимъ, безъ малѣйшаго шелеста, вечеромъ; потянуло прохладой. Мы ѣдемъ обѣдать въ городской садъ. Въ этомъ саду и башня. Вблизи она еще живописнѣе, вверху замѣтно уже начало разрушенія. На шпицѣ нѣсколько металлическихъ шаровъ, говорятъ, золотыхъ. Даже на двадцати-тридцатисаженной высотѣ эти шары кажутся большими. А по краямъ башни и карнизовъ колокольчики. При вѣтрѣ они звенятъ. Но теперь вѣтра нѣтъ, и вмѣсто колокольчиковъ играетъ оркестръ военной музыки. Тутъ же среди деревьевъ столики, русская прислуга, и васъ кормятъ по карточкѣ: чашка бульону -- 40 копеекъ, бифштексъ -- 1 рубль 20 копеекъ, бутылка пива -- 1 рубль.
Взадъ и ввередъ по дорожкамъ сада гуляетъ публика: очень много военныхъ, мало штатскихъ, еще меньше дамъ. А между ними очень мало обычныхъ -- женъ, матерей, рѣшившихся остаться со своими семьями. Остальныя -- искательницы наживы; одна изъ нихъ, американка, живетъ въ городѣ, превративъ, какъ говорятъ, свою фанзу во что-то фантастичное. Но ужасное ремнело накладываеть свою печать на всѣ эти лица, уже со слѣдами быстраго разрушенія, и сердце тоскливо сжимается за нихъ, за ихъ несносную долю. Когда-то и онѣ были чистыми, нетронутыми, съ правомъ рожденнаго на лучшую долю. Отняли, въ грязь втоптали и съ циничнымъ презрѣніемъ смотрятъ теперь имъ прямо къ глаза.
Въ просвѣтѣ сада послѣдими огнями горитъ западъ. Горить и тухнетъ, и еще нѣжнѣе, какъ музыка, тона неба. Зажигаютъ фонари, и ихъ свѣтъ сливается съ блескомъ заката. А тамъ, въ вышинѣ похолодѣвшаго синяго неба, милліоны стражей безшумно снуютъ вокруть башни.
И спять разговорь возвращается къ этой башнѣ: