И я никогда не забуду этихъ, въ полъ-оборота смотрящихъ на насъ, точно вихремъ уносимыхъ за предѣлы жизни, вдохновенныхъ лицъ.

Кстати по поводу московскихъ газетъ. Сегодня я прочелъ въ нашей газетѣ начало своего дневника. Я съ грустью замѣтилъ въ немъ пропуски и догадываюсь о причинѣ: очевидно, мое неразборчивое письмо... Очень жалѣю, что не взялъ съ собой машинку, въ такомъ случаѣ. Во всякомъ случаѣ, прошу читателя извинить и считаться съ этимъ. Съ своей стороны, надѣюсь, что теперь, когда кончилась эта вагонная тряска, почеркъ мой станетъ разборчивѣе...

XXII.

Ляоянъ, 24-го мая.

Я сижу въ своей комнатѣ въ прекрасномъ вольтеровскомъ креслѣ; открыта дверь на веранду,-- на ней тѣнь и солнце яснаго, уже жаркаго дня. Мѣрные удары клепальщиковъ, крики китаицевъ, ржанье лошадей.

По улицѣ проносятся верховые, цѣлыя кавалькады, исключительно изъ мужчинъ, китайскія арбы и рикши съ ихъ колясочками. Свистки съ вокзала и все прибывающіе новые эшелоны. Но все это такъ спокойно, планомѣрно, что трудно представить себѣ, что сидишь въ центрѣ театра военныхъ дѣйствій.

Въ это время ко мнѣ входитъ одинъ мѣстный житель, и я дѣлюсь съ нимъ впечатлѣніемъ этого контраста мира на воинѣ.

-- Но здѣсь у насъ, въ Ляоянѣ, и дѣйствительно теперь миръ. Я говорю о китайцахъ, они -- лучшій празнакъ мира. Вы видите, сколько ихъ на работахъ? И все прибываютъ, и всѣ ласковы, доброжелательны. Положимъ, съ ними теперь и обходятся хорошо; но во всякомъ случаѣ китаецъ двуличный: сила вы,-- они очень ласковы, перестали быть силой -- не взыщите. Вы бы посмотрѣли, что тутъ было послѣ 27-го января, послѣ этихъ взрывовъ нашихъ, "Ретвизана", "Цесаревича", "Паллады"! Рабочіе побросали работы, бойки разбѣжались, и все это грубо: "Вамъ конецъ пришелъ, горло рѣзать всѣмъ теперь будутъ,-- не хочу больше служить". Ихъ начальникъ города запретилъ-было провизію даже продавать. Ну, словомъ, буквальное повтореніе 1900 года. Какъ разъ это совпало съ ихъ Новымъ годомъ, а они всегда начинаютъ войну въ праздникъ, и мы такъ и ждали. А изъ войска -- всего одна рота. Намъ, мужчинамъ, не привыкать, но дамы тревогу забили! Ждать очереди никто не хочетъ: всѣ сейчасъ, сразу, хотять уѣхать, а всѣ поѣзда отъ Портъ-Артура полны. И тоже дамы, дѣти; плачуть, ѣсть нечего, разсказываютъ ужасы. Я вамъ говорю, что это была такая всеобщая паника, что, воспользуйся ею японцы,-- они съ ничтожнымъ войскомъ уничтожили бы и насъ и дорогу, и завоевывай тогда край размѣрами въ полъ-Россіи.

Онъ машетъ рукой.

-- Да, вотъ японцы... Размаху нѣтъ, неувѣренность ученика, привыкшаго къ зубрежкѣ. Хоть взрывъ 27-го: ну, пошли 20 миноносокъ, пошли на счастье 10.000 штыковъ попытать штурмомъ взять. Брандеры затѣмъ: промѣрилъ циркулемъ, получилось четыре, такъ и послали, и второй разъ столько же. И только на третій разъ сообразили. А если бъ сразу послалъ 12, 15, 20 брандеровъ? И все какъ-то такъ у нихъ. Возятъ, возятъ войска -- и войска, кажется, много, и перевозочныхъ средствъ цѣлая тысяча транспортовъ, и недалеко. И что жъ? Ну, зима была, весна; а теперь, ужъ полтора мѣсяца, это ли не погода? Не воспользоваться этимъ временемъ, тогда что жъ? Еще мѣсяцъ -- и дожди, тогда до сентября. Но тогда у насъ будетъ 500.000 войска, и имъ конецъ, и отъ всего впечатлѣніе все то же: юноша, который со всей отвагой юноши бросился на какого-то несуразнаго богатыря, бросился врасплохъ, треплетъ его, но какъ-то не всерьезъ, и въ то же время не вѣритъ себѣ. Дѣлаеть больно, но настолько, чтобы только разсердить: знаеть, что разсердить и плохо будетъ, если какимъ-то рѣшительнымъ ударомъ не ошеломитъ, и отъ этого сознныія теряется еще больше, бросается отъ одного плана къ другому, гоняется за эффектами въ родѣ взятія Портъ-Артура, а въ то же время этимъ даетъ возможность сосредоточить у него за спиной 400-тысячную армію, потому что, пока въ Портъ-Артуръ да назадъ, да дожди -- осень и придетъ.