Дим любил эту картину и, сидя на стуле, который приносил ему сторож, рассматривал её.
Запели «Свете тихий», и полились звуки, как лился в окна вечерний свет: тихий, мирный, и стало тихо в церкви, и только вздрагивало кадило в руках дьякона, да в длинных лучах солнца играли волны кадильного дыма, да мигали лампадки в углах образов, то замирая, то ярче вспыхивая.
Как волны дыма, плыли мысли Дима и уносились куда-то.
Он смотрел на икону и думал, и брови его сдвигались, и чёрные глаза упорно и жгуче смотрели. Он думал: где Христос теперь, видит ли Он теперь его, Дима, увидит ли он, Дим, когда-нибудь Его и как будет тогда смотреть на него Христос? Ласково, как на той иконе, или рассердится. Рассердится, если он, Дим, будет говорить неправду. Но зачем ему говорить неправду? Если он съест два куска хлеба, а скажет один? Чем больше он съест, тем больше обрадуется мама.
Дим усмехнулся, пожал плечами и весело скосил глаза.
А Егор молится, обливается потом и всё, как во сне, твердит, вздыхая:
– О, Господи, Господи…
Вот и кончилась служба, и быстро разошлись все, и никого уже нет в маленькой, глухой церковной ограде, куда после службы вышли Егор и Дим.
Диму ещё не хочется уходить, хочется побыть ещё в ограде, посидеть на уютной, зелёной, недавно выкрашенной скамейке.
Тихо кругом, никого нет, и кажется Диму, что никого, кроме Егора и его, больше и нет на свете.