Давыдка вспыхнул и кивнул головой от удовольствия иметь право быть честным человеком. Как упругая поверхность отражает ударяющиеся об неё тела, так живое воображение Давыдки быстро отразило брошенное ему крылатое слово.
– Вы большой барин… Давыдка паршивый маленький жидок, а Давыдка стоит рядом с таким большим барином на одной доске, и вам не стыдно с ним стоять. А почему вам не стыдно с ним сто-я-ять? Потому, что вы знаете, что Давыдка честный человек… Пра-а-вда?
Пристав кивнул головой.
Но фантазия Давыдки разыгралась. Его вдруг охватило непреодолимое желание ещё нагляднее почувствовать своё право честного человека.
– Ваше высокоблагородие… – Давыдка протянул свою грязную маленькую руку и замер на мгновение от страха. – Ваше высокоблагородие… Никогда чужого эта рука не взяла… Никогда мне такой важный барин…
Давыдка остановился, собрал все силы и, решительно, чуть-чуть даже нахально кивнув головой, проговорил:
– Пожмите мне эту руку!
Растрёпанный, с грязной помятой манишкой, весь в пуху, распространяя вокруг себя тонкий аромат чесноку, с двумя когда-то белыми кисточками, живописно торчавшими из-под жилетки, Давыдка держал в воздухе протянутую руку и вдохновенно смотрел на пристава.
– Что ж, – растерялся пристав, – я пожму, – и он действительно как-то быстро-сконфуженно пожал руку Давыдки.
Давыдка побагровел, и на лице его от напряжения надулись жилы. Он важно, подавленным от избытка чувств голосом решительно проговорил, отчаянно махнув рукой: