Сейчас идет разговор о тебе. Ал<ександр> Ив<анович> говорит, как он тебя вспоминает в твоей шелковой кофточке и черном платье. Сейчас он говорит:
-- Оба они будут писатели. И пошли разговоры, какая ты, мое счастье, умная, какой у тебя слог и пр. и пр. Итак, ура! Мы тебя, мое счастье, уже признали писательницей! А это самое главное и значим<ое>, это совершившийся факт. Крепко тебя, деток целую.
Твой, твой, твой!
У нас всегда такой гвалт, что ничего не успеваешь делать. Тороплюсь опять на почту.
14
(между 5 и 10 ноября, 1892 г., СПБ)
Счастье мое дорогое, Надюрка!
Я день и ночь в своей конторе. Работаю и хандрю, хандрю и работаю. Всю литературу бросил, и Ал<ександр> Ив<анович> в отчаяньи. Мне от души его жалко, как он возится со мной, но я не виноват, что он не видит еще того, что я уже вижу: журнал под редакцией Н. К. Мих<айловского> не может идти:
1) Он большой барии, и ему нужно много денег,-- у журнала их нет.
2) Он большой барин и в смысле направления, а цензура не терпит этого, и уже создались серьезные недоразумения.