Наш журнал теперь превращается в настоящий Олимп. Громовержец Юпитер окончательно засел и утвердился. Алекс<андр> Ив<анович> и тот маленький такой стал. Морской волк Станюкович изгнан, или сам добровольно ушел, и живет за чертой в своей лачуге под Олимпом.
И странная вещь.
"Сердце красавицы..."
Меня опять тянет в берлогу этого контрабандиста, где за горячим стаканом чаю ведется не всегда цензурный, не всегда последовательный, но всегда от чистого сердца разговор.
Да, типичен он, этот Кон<стантин> Мих<айлович>,-- за состояние души не отвечает в данный момент, но содержание ее -- всегда открытая книга. Для дела даже и очень не удобен, но для беседы его свежая приправа для моего желудка лучше, чем все эти деликатесы даже и тонкой ресторанной кухни. Впрочем, все это дело вкуса, -- кому нравится домашний стол, кому ресторан, и я очень рад, что наш ресторан-журнал -- обзавелся таким патентованным поваром, как Н. К. Михайловский. Отныне мое сердце спокойно за наш журнал, как за сына-карьериста, судьба которого выяснилась и обеспечена, но, как известно, любовь в этих случаях замыкается в строго холодные рамки и больше понимается умом, чем сердцем. Сердце же тянется родительское к блудному сыну, потому что сердцу надо жить, а жизнь сердца в молодости -- женщины, а в мои годы -- впечатления минуты: этих минут нет в сыне-журнале,-- вечность пройдет, а он все будет тот же.
Буду без конца рад, если ошибусь, но думается мне, что приступаем мы со всем усердием и жаром к заготовке во веки веков неразрушающихся мумий. Утешение здесь одно: хорошая мумия лучше все-таки разложившегося трупа в лице кн<язя> Мещерского, открыто заявившего, что конечная цель -- восстановление крепостничества. При этом текст из Евангелия в статье, а вечером оргия с молодыми людьми и страстные лобзанья с ними же... Ну, и атмосфера же! Мещ<ерский> теперь пользуется громадным влиянием.
Были бы свободные деньги -- уехать бы нам с тобой за границу и заняться где-нибудь там, в уголку, под вечным небом юга разведением каких-нибудь плантаций. Живи, думай, чувствуй, дыши во всю грудь и славь своего бога на земле, а не в прокислой тухлятине на этом сером и скучном фоне. Кончаю письмо и опять за свою записку. Да хранит тебя и деток господь. Твой верный Ника.
Крепко тебя целую, мое сокровище, и еще бесконечно люблю.
Счастье мое дорогое!
Еще несколько слов сегодня утром приписываю. Вчера вечером у Зины Ал<ександр> Ив<анович> читал мой "Кар<андаш>". Прелестно читал. Были все наши до 2 часов ночи. Всем очень понравилось. Был Дм. Гер. с женой. Мы вчера встретились с ним неожиданно у Ник<олая> Кон<стантиновича>. Можешь представить себе его удивленье,-- мы расстались, что я консерват<ор> и вдруг у Ник<олая> Кон<стантиновича>. Его жена -- простое, очень чистое, симпатичное и некрасивое создание. Мой "Кар<андаш>", чтоб не раздражать цензуры, мы решили взять и отправить в "Рус<скую> мысль",-- может быть, она решится в бесц<ензурном> изд<ании> выпустить. Если решится, то для нас и лучше, пожалуй. Записка у меня выходит по дороге очень хорошая. Я теперь с наслаждением занимаюсь своим инженерством. Крепко тебя целую, мое счастье. Надеюсь, скоро телеграфировать тебе о чем-нибудь определенном...