Я послал ему письмо 29 октября и просил мне телеграфировать. Как только получу от него, сейчас выеду в Самару (без Колиного векселя и показаться нельзя), а оттуда, если твое дело с Юшковым не сойдется, к тебе, мое счастье.
Сочувствия много, но денег мало. Что делать, мое счастье, нельзя все. Имеем надежды на будущий год, имеем литературу, ну и служба. А все-таки без денег, как без солнца,-- не радовает, как говорят мужики наши. Бог даст, и порадует, наконец. Деньги не растрачены, а затрачены -- это разница: и семена бросают в землю и сторицею собирают. А раньше урожая тоже не соберешь.
Кто-то сказал: для войны нужны три вещи: деньги, деньги и деньги, а если их нет? Тогда нужно: терпение, терпение и терпение. Хржонщевский все еще за границей. К Бруну хочет ехать Подруцкий поговорить о моих делах.
Так что в будущем... А пока я занимаюсь своей дорогой и даже литературу пока бросил. С 10 до 5 часов в своей конторе каждый день. По вечерам у Подруц<кого>, Иванчина, Мих<айловского>, у наших -- так каждый день убегает незаметно, вяло и скучно без тебя, мое счастье. А писать вовсе не могу: пробовал, перо валится -- нет уж, при тебе.
Новая редакция составилась: во главе Н. К. Мих<айловский>, его помощнике. Н. Крив<енко>, по хозяйс-<твенной> части Ал<ександр> Ив<анович> и Лид<ия> Валер<иановна>, по рецензиям молодой Перцов. Просил меня Н. К. Мих<айловский> принять участие в редакции (давал рукописи на просмотр), но я наотрез отклонился за недостатком времени.
Служба нам так нужна, что я даже начинаю подумывать насчет продолжения Тёмы: не отложить ли до осени. Начну, книги на две есть, а там ведь захватит постройка, какое писание при таких условиях? Лучше на досуге и обдумаешь, и прочувствуешь, а так только испортишь. Куда торопиться? Семь месяцев пишу всего, а уж отдельное издание в 24 листа,-- порядочная плодовитость.
Относительно моего "Каран<дашом> с нат<уры>" плохо что-то: цензор передал главному цензору: как бы не повычеркивали много. "Шалопаев" уже передал в редакцию. Хотим в суб<боту> 6 выпустить октябрьскую, если успеем.
Пришлось познакомиться кой с кем: Семевские, Давыдова (издат. "Бож. мира". Бар<онесса> Икскуль). Все это 45-летние старухи, которые каждый день просыпаются с надеждой найти под подушкой свою молодость, и так как ее нет и нет, то они кислые и хмурые, как петербургская погода.
Наговорили мне всяких приятностей, конечно, а я даже не мог ответить им тем же, так как, к величайшему своему позору, ни у кого из них ни одной строчки не прочел, хотя они все пишут и пишут.
Не думай, мое сокровище, что я зазнался: и мне грош цена, но, если я сбавлю и еще себе цену, все-таки я им этим ничего не смогу ни прибавить, ни помочь. Но все они добрые, хорошие, гостеприимные люди: у них нет молодости и таланта, и понятно, что им ничего не остается делать, как только брюзжать на весь мир, и Кривенко называет их (глав<ным> обр< азом> Семевских) уксусным гнездом.