Прежде всего не я ставлю, а Вы ставили иначе вопрос прежде, чем теперь его ставите.
И "Гимназисты", и "Панорамы" и "Студенты", и "Тема" писались к каждой следующей книжке, и читали Вы их уже в последней корректуре. Я неоднократно просил Вас быть строгим судьей. Вы отвечали:
"Нет уж, дрызгайте..."
И я дрызгал. Люди шаблона очень ругались, ареопаг непогрешимых, но бездарных, к сожалению, ареопаг шаблона не переставал шептать Вам и делать Вам язвительные вопросы:
-- Гарин талант?
Это все действовало на Вас, Вы чувствовали, что тут есть какая-то правда, но чувствовали в то же время, что за этим дрызганьем, небрежностью, за слабыми страницами есть и другое что-то. Может быть, жизнь, правда жизни, может быть, иная постановка, иная точка зрения и что-то выходило: самая плохая вещь "Студенты", но издай я их, и они разойдутся. Плохонький "Сам<арский> вест<ник>" говорит:
-- Дайте Ваше имя только.
-- Ничего не выйдет.
-- Вы увидите.
И в два месяца "Сам<арский> вест<ник>" имеет уже две тысячи иногородних подписчиков. Это пишу не для хвастовства и не себе лично приписываю, но хочу сказать, что у Гарина своя почва есть. И это прежде Ник<олай> Кон<стантинович> чувствовал и мирился с минусами этого Гарина: инстинкт заставлял его мириться, в то время как Иванчин-Писарев понимал это не инстинктом, а критическим даром. И выходило, что один из самых выдающихся своего века писателей уступил в этой оценке человеку, который почти ничего не написал.