– Ну, потом что?
– Потом женился я, дети пошли, вот и колочусь так: когда хорошо, когда худо, а всё Господь. Наше дело такое: сделали тебе худо – не ругайся. Только и скажи: пускай тебя Бог, как знает, так и судит. И это верно: чем больше вот живёшь, тем оно и виднее. Раз достал я себе такое дело: приехал барин какой-то. Ничего не сказывает, тихий этакой; вышел с вокзала, глянул на извозчиков и прямо ко мне: «Ты, говорит, можешь меня отвезти до Корчика? сколько?» – «Три рубля». Пошёл назад, вынес чемоданчик, сел и поехали. Молчит тот, я молчу. «А дальше Корчика повезёшь?» – «Куда?» – «Куда я скажу, расчёт повёрстно». – «Извольте», говорю. Поехали. Пять дней ездил с ним. В план смотрит, чего-то запишет там в книжку, дальше опять.
– Кто же он такой?
– Не знаю, – он не говорит, спросить тоже не приходится.
– Может шпион?
– Действительно, что на лбу не написано: его грех… Так с тех пор и пропал, как в воду канул. Привёз я его назад на вокзал, дал мне пятнадцать рублей, кормил, поил меня, лошадей, – слава Богу заработал.
V
За Случом местность сразу, как по волшебному мановению жезла, изменяется.
Это уж болотистая Волынь; ещё сто вёрст, и начнутся топкие болота-леса.
Точно и небо ниже стало, и природа беднее. Но культурная рука уже работает: много ещё болот, подмокший хлеб, но много уже остатков только от бывших лесов. Остатки, разбросанные по засеянным полям, а где ещё торчит лесок, там и эта трудолюбивая рука спешит, судорожно спешит покончить с ним. Период междупарья и везде идёт корчёвка. И везде немцы, немцы и немцы. Земля перегорожена заборами, дренажными канавками. Аборигены страны – полещуки, нечто вроде зубров, – тоже единственные в своём роде и производят сильное, оригинальное впечатление.