– Всё думается, всё нам сомнительно…
Угрюмое облачко набежало на лица мужиков.
– Вы вот сомневались и насчёт моей ржи, а моя правда вышла, – отвечал я. – Что ж, я враг себе, что ли? Даром меня двадцать пять лет учили, чтоб я не мог разобрать, что худо, что хорошо? Да вы же сами ездили за моими семенами к немцам. Худо разве у них?
– Коли худо, – заговорил, оживляясь, Пётр, – у них жнива выше нашего хлеба. Издали я и взаправду подумал, что это хлеб. Гляжу, лошадь прямо в хлеб идёт. Я себе думаю: немцы, а лошадь в хлеб пускают, – глядь, это жнива такая.
– Ну, а с чего у них такие хлеба родятся? – спросил я. – Чать, с работы? земля одна.
Воспоминание о немцах оживило толпу.
– Знамо, вспаши её раза два, три – всё отличится против одноразки.
– Когда не отличится. Ноне я на зяби сеял полбу. Так что ты, братец мой? Отличилась. Рядом хлеб, а на ней другой.
– Знамо, другой.
– Работа много тянет.