– Да что ж, батюшка? Дело моё одинокое, две дочки невесты, вывозить надо, положите две тысячи рублей.
– Это 40 % годовых? – пришёл я в ужас.
– Вот как с вами, господами-то, иметь дело? Мужик-торговец придёт: возьмёт сотенку, месяца через три принесёте четвертную за процент, да ещё в ножки поклонится. Вам же решаешься целый капитал вручить, а вы, прости Господи, ещё фордыбачитесь. Даром, что ли, отдавать вам деньги?
После всех поисков, я окончательно остановился на директоре банка, у которого через три дня и получил деньги с удержанием годовых процентов.
Мысль, что я влез в долг, неприятно тревожила меня, но энергично отгонялась сознанием, что долг этот делается производительно, что если удастся провести задуманное в жизнь, то это даст возможность радикально изменить условия хозяйства в моей местности.
* * *
Вся зима прошла в хлопотах о заготовке хлеба. Скупая у окрестных крестьян хлеб, я каждому толковал, с какой целью это делаю, и говорил, что хлеб, который я покупаю у них, я беру только на комиссию и что, когда продам хлеб, – излишек дохода против расхода, за вычетом комиссионных, возвращу им. Мужики недоверчиво покачивали головами и ничего не говорили.
Заготовка навоза, как у меня, так и у мужиков, шла деятельно. Петра Белякова и Керова уговорил я валить навоз в кучи, а не разбрасывать отдельными возами. За то же, что весной у них будет лишняя работа при развозке навоза, я подарил им по два кряжа на доски для устраиваемых ими амбаров.
В эту же зиму помирился я и с пятью богатыми мужиками моей деревни – Чичковым, Кискиным и др., которые, как я уже говорил, уходили на новые земли искать счастья.
Попытка уйти оказалась неудачной. Они причислились к одной мордовской деревне с наделом пятнадцать десятин на душу. Всего у них было вволю: и земли, и леса, и воды. За право приписаться к обществу с них спили с каждого по пяти вёдер водки и разрешили пользоваться душевым наделом с ежегодною платою по 9 рублей. Сначала переселенцы были счастливы и чувствовали себя чуть не на седьмом небе. Мои князевцы, с их слов, называли их счастливцами и говорили, что им теперь и помирать не надо.