ПРОМЕТЕЙ, 1966
Завещание писателя
(Письмо Н. Г. Гарина-Михайловского к сыну)
Публикация Г. М. МИРОНОВА
Война всегда оглушает своей страшной неожиданностью, даже если ее пророчат, ждут и к ней готовятся. 1904 год начался для России ошеломляющим известием с Дальнего Востока: "Около полуночи с 26 на 27 января японские миноноски произвели внезапную атаку на эскадру, стоявшую на внешнем рейде крепости Порт-Артур". По улицам многих городов прошли подвыпившие манифестанты из рьяных "патриотов" с пением "Спаси, господи, люди твоя". На станциях под тоскливые трели гармошек и плач женщин грузились новобранцы. Участились столкновения рабочих с полицией и жандармерией; на заводских окраинах прокламации звали выступать под лозунгом "Долой самодержавие и преступную войну!". Мало еще кто предвидел, что новый, XX век ведет за собой грозных спутников империалистических войн -- народные революции. Поздней осенью 1903 года, в самый канун русско-японской войны, известный писатель и инженер Николай Георгиевич Гарин-Михайловский закончил изыскания на трассе Южнокрымской электрической железной дороги, которую ему же и предстояло строить. "Он, -- вспоминает А. И. Куприн, -- нередко говорил своим знакомым, полушутя-полусерьезно, о том, что постройка этой дороги будет для него лучшим посмертным памятником и что два лишь дела он хотел бы видеть при своей жизни оконченными: это -- электрический путь по Крыму и повесть "Инженеры". Но -- увы! -- первое начинание было прекращено внезапной паникой японской войны, а второе -- смертью". Нашлась для инженера Михайловского работа в далеких краях -- ему было поручено составить проект и осуществить строительство воздушно-канатной дороги для русской армии, действующей в горных районах Северной Кореи. С билетом корреспондента московской газеты "Новости дня" он в конце апреля выехал на Дальний Восток. В своих очерках, составивших впоследствии книгу "Дневник во время войны", Гарин писал, что, "отправляясь в центр интереснейших событий нашей эпохи", берет на себя "большую ответственность перед читателем: быть правдивым". Обещание выполнил -- его корреспонденции из Маньчжурии без прикрас рисовали кровавую драму бессмысленной войны; военная цензура редко пропускала очерки без купюр. Однако писатель, считавший, что победоносная для России кампания закончится уже к зиме, оказался далеко не провидцем -- на Дальнем Востоке ему пришлось пробыть полтора года, стать свидетелем разгрома царской армии и участником вовсе уж неожиданных для него революционных событий 1905 года.
По признанию Гарина, он уезжал из Петербурга с "исцарапанной душой" -- оставалась плохо обеспеченная большая семья, в которой только двое старших детей были совершеннолетними. Николай Георгиевич был в высшей степени чадолюбивым отцом, терпеливым и умным наставником; получив известие, что старший сын успешно сдал приемные экзамены в университет, отец откликнулся бодрым письмом: "Я прямо счастлив, что Сережа выдержал. Будем работать и смоем все невзгоды. Пусть какие угодно бури, но служба, перо в моих руках, и я много дам людям еще".
Дорогу строить не пришлось; прежде чем был подписан позорный мир с Японией, из России пришли вести о начавшейся революции. В конце весны 1905 года писатель получил возможность ненадолго приехать в Петербург. Он очень скоро (и правильно) разобрался в сложной обстановке борьбы политических партий. В значительной степени этому способствовало его еще более тесное сближение с Горьким. Тогда же Николай Георгиевич вручил ему для передачи большевику Л. Б. Красину крупную сумму денег (несколько десятков тысяч рублей) на нужды партии. В последние годы жизни Гарин сам нередко нуждался, умер, не оставив семье ни копейки, и похоронен был на деньги, собранные его бесчисленными друзьями по подписке, но на идейное дело писатель-демократ всегда был готов отдать последнее. Эту черту характера, как и многое другое, передал он своим детям. В Маньчжурию Николай Георгиевич вернулся другим человеком -- полным веры в скорое обновление страны, в победоносную демократическую революцию. Он с увлечением, самозабвенно работает над "Инженерами": в заключительной повести тетралогии, по замыслу автора, должны найти отражение российские события последнего времени "с финалом всей этой эпопеи войны". Гарин способствует распространению в войсках большевистской литературы, выступает в защиту бастующих рабочих, обращается в местной газете с воззванием ко всем русским людям, находящимся за пределами родины, призывая их "доказать свою любовь, свою преданность освободительному движению". 14 января 1906 года, когда реакция уже торжествовала победу, писатель выступил в харбинской газете "Новый край" с большой публицистической статьей "К современным событиям". С обычной своей смелостью, прямотой, решительностью Гарин заявил о своем символе веры: "Вся моя логика и все мои симпатии принадлежат социал-демократическому учению". Вся статья, по существу, мужественная и открытая пропаганда марксистского учения, социал-демократических идей, критика других партий, чуждых подлинной революционности. В гаринской страстной защите марксизма, социал-демократии не все стройно и последовательно, писатель заявляет себя сторонником эволюционного, "по возможности мирного, закономерного развития жизни", верит в "свободы), возвещенные в царском манифесте 17 октября. Но при всем этом он оптимистически смотрит на будущее, верит, что грядущая победа достанется революционной социал-демократии.
В этой обстановке Николай Георгиевич пишет приводимое ниже письмо сыну Георгию -- Таре. В отличие от двадцатилетнего Сергея, студента, принявшего социал-демократическое учение (С.-Д.), 16-летний гимназист увлекся эсеровскими лозунгами (в письме -- С.-Р.), а младший, Тема, в свои 13 лет объявил себя сторонником анархистов (А). В письме, посланном в обход военной цензуры, с близким знакомым, Гарин мог высказаться вполне откровенно о своих политических взглядах. Более того -- он не считал возможным удерживать сыновей от участия в революционном деле. За месяц до того, как было отправлено письмо сыну, Николай Георгиевич писал жене: "Сережу и Гарю целую и благословляю на благородную работу, о которой, если живы останутся, всегда будет радостно вспомнить. И какие это чудные будут воспоминания на заре их юности: свежие, сильные, сочные". И тут же -- указание для старшего сына, только для него -- сторонника социал-демократии: "Пусть пойдет к Горькому от моего имени и спросит его, что ему делать в с.-д. партии". "За детей не бойся, -- успокаивал и ободрял Гарин жену. -- Мы живем в такое смутное время, и вопрос не в том, сколько прожить, а как прожить".
Письмо к сыну сильно пострадало от времени, две его части хранятся в разных архивах -- в ИРЛИ в Ленинграде (фонд 69, No 4) и в ЦГАЛИ в Москве (ф. 1046, оп. 1, ед. хр. 8). В квадратные скобки заключены все недописанные или неразобранные слова, а также утраченные строки письма.
"20 января 1906 г., Джалантунь. Милый мой, дорогой мой Гаря! После почти трехнедельного перерыва я получил первым твое письмо. Поэтому тебе первому и отвечаю. Именно тебе отвечаю и потому, что ты затронул очень важные принципиальные вопросы жизни, которым я всю жизнь служил.