-- Да чем же проявляется это мое "я"? -- спрашивал Лихушин, сидя с нами со всеми на террасе в саду.
-- Ну, положим, мало ли я с вами ездил,-- отвечал ему Геннадьич.-- "Почему так сделано, когда я приказал так?" "Я так хочу". "Я так сказал". На каждом ведь шагу это. Все ваши помощники не смеют ни на йоту ослушаться, никакой самостоятельности, никакой инициативы вы им не даете...
-- Словом, полный крепостник,-- бросил с своей высоты Галченко.
Галченко взобрался на верх балюстрады, сидя там наподобие птицы.
-- Потому что,-- отвечал Лихушин,-- всякое дело можно вести только, когда один хозяин.
-- Крепостнический взгляд,-- бросил опять Галченко,-- и вашим извинением может служить только то, что и пообразованнее вас русские люди, можно сказать, светочи просвещения, так же деспотичны: любой русский редактор проповедует, что только один он, "я", может вести дело, и он не потерпит никакого вмешательства.
-- Не знаю, не замечал я, по крайней мере за собой,-- угрюмо отвечал Лихушин и, встав, ушел.
-- Замечать за собой,-- наставительно сказал вслед ему Галченко,-- высшая и трудная работа... Куда же вы?
И, когда Лихушин, не отвечая, ушел, Галченко прибавил:
-- Ты сердишься, Гораций...