Скоро выбежал и Абрамсон.
Он сел, подпер рукой голову и заговорил:
-- Дворянка, убежала от отца, потому что хотел ее изнасиловать, обвиняется в воровстве у тетки платья, паспорта не имеет... И сознается... Я так, сяк--нет,-- сознается во всем... Оставить ее в тюрьме, это ведь значит совершенно развратить... Предлагаю тетке на поруки взять,-- не берет. К отцу умоляет сама не отсылать.
Я предложил свои услуги относительно поруки.
-- Ну, а я тогда,-- сказал Абрамсон,-- оставлю ее пока у себя -- будет помогать кухарке по хозяйству.
-- Ах, вот великолепно,-- восторгался художник.
-- Третий номер,-- смеялся Абрамсон,-- кухарка, по обвинению в поджоге; этот мальчик, мой рассыльный, будет судиться за убийство, и теперь вот эта...
-- За какое убийство? -- спросил я.
-- Убил своего товарища. Были друзья детства, вместе в сельскую школу ходили, стихи сочиняли, вместе влюбились, и вот за бутылкой пива тот, убитый, что-то сказал про их общую слабость, а этот все девять дней не отходил от его кровати. Перед смертью умиравший обнял его и так и умер. Умирая, он сказал отцу: "Если тебе дорога память обо мне, прости его, и пусть он будет тебе вместо меня".
Как меняется лицо человека, когда освещается оно такой нравственной лампочкой, какая была в распоряжении Абрамсона. Бледное молодое лицо рассыльного, которого я раньше и не замечал, останавливало теперь мое внимание какой-то печатью печали, порыва, красоты духовной.