Так же преобразилась вдруг и девушка, сегодня отпущенная на поруки. Она уже подавала нам завтрак: удовлетворенная, успокоенная, понятая. Мне с достоинством протянула руку и сказала:
-- Благодарю вас...
-- Это еще кто?-- спросил художник, с аппетитом в то же время поедая жареную говядину.
-- Да вот эта же.
-- Да не может быть! -- так загремел художник, что стекла задрожали. -- Батюшки, да ведь это другой человек совсем! Ведь это, ведь это...
И громадный, большой художник, по парижской, вероятно, привычке носивший и в декабре цилиндр и ветром подбитое желтое пальто-халат,-- громадный, большой, с гривой львиных волос на голове, до того разволновался, что слезы закапали по его лицу. Он бросил есть, вытирал слезы и говорил:
-- Извините, я, ей-богу, не могу... это так трогательно...
После завтрака художник ушел, обещая зайти вечером.
От завтрака до обеда приемы разных лиц не прекращались. Одним Абрамсон что-то давал, другим писал рекомендательные письма, с иными сам уезжал куда-то. Я сидел в другой комнате, читал и слушал.
Иногда бывали очень курьезные визиты. Одна дама говорила: