-- Оказывается, его перед этим анатомировали.
-- Понимаете, -- вмешался профессор, -- анатомировали и не произвели вскрытия живота.
-- А солома этого самого Базыкина, который и там сеял этот самый хлеб и как раз в том самом месте, где производили вскрытие; вот, до зарытия в могилу труп и прикрыли соломой...
-- А Яшка?
-- А Яшка тоже потом объявился: тогда, испугавшись, он, не заходя к Базыкину, отправился в город, и через год получили от него письмо, в котором он спрашивает: "А что хозяин все еще серчает на меня за лошадь?"
Когда все выяснилось, и я, собравшись домой, проезжал мимо их деревни -- все жители вышли и с иконами стояли на коленях каждый у своей избы. Я спрашиваю: "Что это?" -- Это за то, что спас ты нас от греха "напраслины".
Абрамсон поднял руку и так и остался, смотря на нас -- из-под сдвинутых густых бровей.
Я с любовью смотрел на этого доктора Гааза [Гааз Фридрих-Иосиф (Федор Петрович, 1780--1853)-- пользовавшийся громадной популярностью врач московских тюремных больниц, сумевший добиться некоторого улучшения условий содержания заключенных.] нашего города и думал, что если бы следователи так же проникались судьбой своих подсудимых, то не было бы столько несчастных жертв суда. Я высказал эту мысль вслух.
-- Это, конечно,-- сказал профессор,-- исключительное свойство его любвеобильной натуры, этого нельзя и требовать, но можно требовать по крайней мере защитника при предварительном дознании. Кажется, на что ясна эта идея, а вот не везет ей. Себялюбивый фантазер следователь, а глупый, не дай бог, и карьерист притом, чего-чего не напутает: исказит, по-своему направит и все остальные следы сам же замажет так, что и не восстановить истину... все по-человеческому, -- вздохнул профессор и, отпив сразу полстакана пива, сплевывая, прибавил: -- Вонючее это человеческое...
-- Ну-с, теперь следующего очередь, --сказал Абрамсон.