Художник растерянно развел руками и сказал смущенно:
-- Да, может быть...
-- Ну-с,-- засуетился Абрамсон, боясь чего-то,-- теперь ваша очередь.
Он обратился к доктору.
-- Ну, мне нечего рассказывать, -- махнул рукой доктор,-- нынешним людям. Ведь отставку мы получили чистую и по этой отставке, вышло, что дураки мы были круглые. От нас, дураков, только и вышли, что умные дети, которые поняли, что вот мы, их отцы, дураки... Политика -- ерунда, личность -- ерунда, идеализм -- ерунда... Спрашиваю одну молодую парочку из новых: "Вы свободные, зачем же вы в церковь венчаться ходили?" -- "Да чтобы времени потом не терять на приписку незаконных детей в разные мещанские общества". Думается мне, однако, что все это в сущности оппортунизм. Нет, я не буду рассказывать,-- не то... пиво вот только лучше стало, -- я и пью его.
И профессор поднес стакан к губам и так пил свое пиво, точно разговаривал с ним: сосредоточенный, удовлетворенный в своей неудовлетворенности.
-- Немного тенденциозный, нетерпимый, как все семидесятники, но прекрасный, добрый, честный,-- говорил Абрамсон про своего приятеля доктора, когда гости ушли, -- только вот уже пьет, кажется... Он вам понравился?
-- Да, очень..
-- А художник? Очень добрый он, сердечный... Как все художники,-- извинялся Абрамсон за художника,-- народ безыдейный, конечно: ловят там себе неуловимое, тона, полутона, одна сотая часть тона, и счастливы!
Абрамсон поджал к груди руки, растопырил пальцы и тревожно ждал моей реплики.