-- Так мы глупые: уравнять всех нас хотели вы,-- богатых выгнали, а мы, беднота, опять за ними тянемся...
Замолчала Матрена, молчу и я...
Тихо кругом. Словно под наш говор задумалось все или заснуло и спит в молодой весне крепким, глубоким сном, как те холмы с красными иероглифами, свидетели промчавшихся веков.
Стоим и мы с Матреной, пигмеи своего, мгновения, напряженно думая каждый свое.
-- Ну, простите Христа ради... хоть из-за решетки нынче довелось поглядеть на вас... Важные вы стали...
-- Почему важный?
-- Царь, бают, призывал вас, убытки вернул, пенсию назначил...
-- Это неправда. Кто это рассказывал?
-- Упомнишь разве,-- говорит уклончиво Матрена, кланяется и уходит.
Я слежу за ней; она идет погруженная в свои думы, и ее маленькая фигура точно больше становится и рельефнее вырисовывается на пустой дороге.