-- Что наш барин? в лошадях ничего не понимает,-- хоть свинью ему запряги,-- хороводится со всякой дрянью, добро свое мотает...
И теперь, проехав с десяток верст, наговорившись сперва с лошадьми и в достаточной степени выбив в гусевой дурь, в средней лукавство, а в кореннике постоянное стремление его усесться на облучок, Владимир повернулся к нам и заговорил:
-- А я все жалею вас, барин, право: все добро свое раздадите, а детям что оставите? Чем поминать вас станут? И опять насчет лошадей: вы разве думаете о них?
-- А что, много еще осталось?-- перебил его Андреев.
-- Много? -- фыркнул Владимир.-- А давно ли выехали? Верст двадцать осталось. Я на часы смотрел, как выехали: больше двух часов не проедем, даром что вот лошади как будто и не тянут, а потому что каждая в аккурат одинаково с другими. Уж я им не дам друг на дружку надеяться. Другому кучеру все равно: одна везет, другая нет.-- Эй, ты!
Владимир хлестнул среднюю, полюбовался некоторое время, как, покачиваясь и точно слушая его умные речи, стрижет ушами коренник, и заговорил на новую тему.
-- И что вам, барин, за охота в эту поганую Парашину ехать? Терпеть я не могу чувашек. Грязный народ, необразованный. Какой ни на есть татарин, а у него все-таки и письменный закон есть и молельни, а эти так: что по памяти набрешет им старик, то и ладно. Добрый бог у них -- Турачурбан -- на заднем дворе валяется, а злой -- Ирик -- просто дрянь, кукла деревянная, а тоже бог. И вредная: чуть что, так и пустит болезнь на глаза. Ночь, полночь, а никогда не стану ночевать в чувашской избе: очень надо порчу принимать на себя. Дрянь народ, тьфу! Сами посудите, какой это народ: русские мужики перепахали у них землю. Ну, конечно, спор поднялся,-- те говорят -- наша и другие -- наша. Так ведь до того освирепели,-- даром смирные поглядеть,-- что двух русских тут же на месте и убили. Четырех чувашек в каторгу сослали. Я тут как раз в городе был и на суд попал: сидят, мигают глазами, как слепни. Говорят им: "В каторгу", а старик спрашивает: "А земля моя кому достанется?" Говорят ему: "Сыну".-- "Ну, сыну, так ладно". Там что каторга или человека убил,-- главное у него земля. А так будто народ -- как хочешь обижай,-- там бабу, что ли,-- это ничего.
-- Так за что же вы их не любите? -- спросил Андреев.
-- Так ведь как его любить,-- ответил Владимир, помолчав,-- если на том свете он слепой будет.
-- Как слепой?