Татищев уже совсем было приготовился к еде, но, взглянув на руки, проговорил:
-- Нет, не могу,-- потребовал умываться. Стражинский, раздраженно наблюдавший Татищева, потеряв терпение, сказал:
-- О, mon Dieu {О боже мой (франц.). },-- лег на кровать и закрыл глаза. С четверть часа фыркал Татищев в соседней комнате. Слышались его возгласы:
-- Лей сюда, ниже, ниже... Экий ты, Васька, бестолковый.
Наконец, умывшись, с расчесанной бородой, в чистой ночной рубахе и туфлях, Татищев окончательно уселся за стол. Он опять завязал салфетку, опять пригласил Стражинского и приступил к нарезыванию телятины. Это было целое священнодействие. Телятина тонкими ломтиками, пластинка за пластинкой, ложились одна на другую. Широкая белая рука Павла Михайловича красиво водила большой нож, другая держала громадную вилку, воткнутую в телятину. Вся его сосредоточенная фигура говорила:
"Да, вот подите-ка, нарежьте так аккуратно. Это вовсе не так просто, как кажется. Тут все нужно рассчитать, чтобы вышла такая ровная пластинка. И нож надо именно вот так держать, и вилку на известном расстоянии. Вот теперь надо вынуть ее -- поставить дальше".-- И Татищев, вынув вилку, воткнул ее в другом "месте.
И опять все его лицо говорило:
"Именно вот в этом месте. Теперь опять пойдут правильные ломтики".
И ломтики, действительно, пошли один правильнее другого.
-- Ну, довольно,-- досадливо проговорил Стражинский, раздраженно наблюдая Татищева.