Для меня она живет. Она здесь, я слышу шаги ее наверху в рубке... Она в то же время разменялась на миллионы мелочей...
Она в песне, во вздохе... ее походка, волосы... Она живет со мной... возле меня. Меня тянет к этим падшим, там я сильнее ее чувствую... эту боль поруганного, затоптанного человека.
Я больной человек, маньяк, в сущности мертвец. И я только не хочу, чтоб та, сегодняшняя, услышала вдруг вместо кастаньета звуки костей моего скелета... а? Что?
Эти "а" и "что" звучали теперь, как клавиши старого разбитого фортепиано.
Он замолчал.
Невыразимо тяжелое чувство охватило меня, и не хотелось говорить.
-- Ну что ж, будем спать, спокойной ночи,-- смущенно проговорил он.
-- Спокойной ночи,-- ответил я.
Я не помню, как заснул. На другой день, когда я проснулся, ни Черноцкого, ни вещей его не было в каюте.
Я заглянул в окно -- мутные струйки реки куда-то озабоченно бежали, двигался берег, ниткой ровной шел дождь.