Вот тебе и запасный капитал. Прийти к солдатам и сказать разве:
-- Так и так, братцы, вот вам отпускаемые суммы -- кормитесь, как знаете.
Что, в самом деле? Субалтерн я офицер, был таким, и останусь. Кампания к концу, а у меня никакой награды нет и не будет. Из-за чего же стараться да неприятности от солдат наживать? Ей-богу, так и следует сделать".
Чернышев отлично сознавал, что ничего подобного он, конечно, не решится никогда сделать, и тем не менее, возвращаясь домой, он шел и думал о том, как завтра он соберет солдат и объявит им, что довольство передает им на руки.
Солдаты выслушают и облегченно вздохнут, и кто-нибудь из них скажет:
-- Конечно, ваше благородие, что вам грех на душу брать...
"Какой грех? Грех, конечно: скотина стоит сто рублей, а платишь за нее китайцу двадцать пять и через тех же солдатиков... Все на виду... И, главное, хоть бы польза какая-нибудь была тебе. Обещает из остатков, а остатки... Э... Нет, непременно, непременно так и сделаю. Пускай начальство на дыбы лезет, что оно мне может сделать? В поручики не представят? Я все равно в военной службе не останусь. Как только война кончится, сейчас же уйду сперва в запас, подыщу какое-нибудь место, может быть, в земские начальники..."
Войдя в свое отделение, Чернышев повелительным голосом крикнул за перегородку денщику:
-- Семен, чайник, чайник!
-- Семен, слышишь? Зовут.