-- Ах, батюшки: белый свет! Вот как мы с тобой заговорились!
В окно пробивался день. И сразу стали тусклыми огни электричества. Лидия погасила лампочку. Комната сейчас же стала иной, как иной стала и сама Лидия, вернувшаяся от окна.
При свете дня увидел Борька тонкие, преждевременные морщинки на ее лице, мертвый, искусственный румянец... И стало грустно и больно. Словно украли у него золотую мечту о правде, бросив, взамен, прикрашенную ложь, такую же холодную и бледную, как это осеннее утро... Холодными и лживыми показались ему и кровать, выглядевшая теперь убогой, с полинявшим, потертым одеялом, и грязные, дешевые обои тусклой, далеко не уютной теперь комнаты...
А с улицы глядел в окно бессолнечный день, обещавший такие же тусклые, дешевые радости... Хотелось вскочить и бежать опять на улицу, но вспомнил мрачные, молчаливые дома, холодное, неприветливое небо. И остался.
Лидия заметила, что ему не по себе. Решила, что это от пережитого. Сжалось сердце, -- захотелось утешить, приласкать...
Села к нему на колени, -- обвила его шею...
-- Не горюй... не тужи, миленький, что-нибудь придумаем! С твоей-то молодостью, да горевать?!. Смотри, какой ты красивый... высокий!..
Прильнула к нему губами, но сейчас же отстранилась, испуганно смотря на него: потрогала его лоб... руки...
-- Миленький... да у тебя... жар!..
И Борька сразу почувствовал, что ему действительно нехорошо. Стало вдруг холодно, -- гораздо холоднее, чем сегодня ночью на бульваре, -- застучали зубы, в голове поплыли мутные мысли, которых никак не удавалось собрать... По настоянию Лидии, Борька разделся, лег в кровать, накрылся одеялом. Но зубы продолжали стучать. Лидия накрыла его сверху своей шубой. Ничего не помогало.