Авдотья Семеновна остановилась посреди комнаты, сбросив с плеч одеяло и оставшись в одной рубашке...
-- Что бы тебе дать?.. Есть у меня картошка, да холодная... Будешь?
И пошла к печке...
-- Ты уж на меня не смотри! -- крикнула она, разыскивая что-то, -- одеваться некогда, да и незачем! Ты еще ребенок!
Борька смутился.
-- Пожалуйста, не беспокойтесь! Наоборот: я должен извиняться -- поднял вас ночью!
-- Ничего, ничего... Погоди, кажется, что-то еще есть!
Она долго копалась в духовке, гремя кастрюльками. Наконец, принесла на стол чугунок с холодной картошкой в мундире и обгрызок вареного мяса...
Борька стал есть, как проголодавшаяся собака, давясь и глотая большими кусками, а Авдотья Семеновна зажгла керосинку и, пока поспевал кипяток, рассказывала о себе и о своем муже, вспоминая прежнюю жизнь, когда они жили не так бедно, как сейчас.
-- Вот до чего дошли: в одной комнате живем, с хлеба на квас перебиваемся! -- говорила она, стоя то у керосинки, которую поставила на плите, то перед Борькой, лохматая и полуголая... -- А все потому, что жизнь с каждым днем все дорожает, а жалованье все то же! Да и болеть муж стал за последнее время, на это тоже масса денег идет!.. Ешь, ешь картошку-то... сейчас и кипяток поспеет, чайку тебе заварю!.. Так вот я и говорю: болеет! -- продолжала она, присев на кровати и кисло улыбаясь. -- А разве можно при нашем положении болеть?!.