-- Да... будем мечтать!.. Ну-с: я пойду, распоряжусь!..
Девушка чувствовала, что сейчас расплачется. И почти выбежала из комнаты. А Степан Васильевич стал говорить сестре:
-- Ты не можешь себе представить, Лиза, как я ненавижу смерть, как я хочу жить!.. И не потому, что меня пугает неизвестность потустороннего -- я человек верующий, -- а потому я цепляюсь за жизнь, что ведь она так прекрасна!.. Ведь, это мы -- истрепанные... истерзанные... измельчавшие люди тяготимся ею, но мы слепы... мы упрямы... а, подчас, даже и глупы!
Владимир задумался. Ему вспомнилась сцена с Дубовской.
-- Да... мы почти жизни не знаем! -- тихо сказал он.
-- Да... да... -- закивал ему головой Болотов. -- А если бы -- мы знали ее, Володя! Если бы мы могли понять, что такое жизнь, -- смерти бы не было! Она испугалась бы нашего желания жить, и ушла бы от людей навсегда!..
В библиотечную вошла целая процессия. Впереди шел элегантный господин с шахматной доской, небезызвестный виолончелист Козловский. За ним Назаров вел под руку Дубовскую, а сзади шел седой профессор Спешнев с высоким, худощавым, красивым блондином, с безукоризненным пробором и моноклем в глазу. Это был дипломат -- барон фон-Риттих.
Козловский еще с порога крикнул Болотову:
-- Ага! Так вот вы где, Степан Васильевич?!. Пожалуйте-ка, батенька: доиграем партию... доиграем!
Он поставил шахматную доску на один из столиков, в глубине. К нему подошел Болотов и партию продолжали. Остальные сгруппировались вокруг большого стола. Профессор с дипломатом продолжали начатый разговор. Дипломат говорил: