-- Да, да... тяжел! -- продолжала Лиза, воодушевляясь и немного нервничая. -- И не потому, что я любила бы вас... нет... нет... я вас не люблю так, как бы вам, может, и хотелось... Я вас люблю хорошей, чистой любовью, как брата... как друга! А "той" любовью я люблю другого человека... вам неизвестного, да и никому неизвестного!
Голос её дрогнул. Она вынула платок и смахнула слезы.
-- Вы совершенно не похожи на тех, с которыми я все время встречаюсь! Вы хороший... чуткий человек, и вот почему мне больно, что вы... именно вы... плохо обо мне думаете! А что вы думаете плохо, я теперь не сомневаюсь!
Орлицкий смутился. Солгать он был не в силах.
Я долго разбиралась: почему вы не хотите со мной встречаться? Ведь, Штейн вам ничего не мог рассказать -- он никогда ничего не рассказывает! И только сегодня утром... я встретила на проспекте бурбона-полковника. Он увязался за мной и похвастался, что все вам на днях рассказал!
Петр Иванович кивнул головой. Она стала теребить платок.
-- Вот видите... значит, это правда! Тем более я должна была с вами увидеться! Я не могу, чтобы вы плохо обо мне думали! Я не хочу этого... не хочу!
И вдруг стала плакать, тихо, вздрагивая плечами... Петр Иванович вскочил и бросился к ней. Стал успокаивать. Но она не слушала и твердила сквозь слезы:
-- Нет, нет... я гадкая, но не настолько... чтобы вы... именно вы... меня презирали!.. Пусть другие меня презирают... Но вы... Вы единственный который отнесся ко мне не только, как к женщине... вы заглянули мне в душу! И вам я должна сказать все... все!
-- Дорогая Елизавета Афанасьевна... да вы успокойтесь!