-- Не минный!.. Но ведь это все равно! Я изучу это дело скоро! Даю вам честное слово!
"Хороши мы будем оба на этой лодке!" -- подумал Калюжный, но взглянул на мичмана и решил его взять.
-- Хорошо... -- ответил он, улыбаясь, -- я буду вас просить.
Мичман даже привскочил на стуле и его голубые глаза осветились радостью.
-- Да неужели? Вы... не раздумаете? Честное слово?
-- Конечно, не раздумаю! -- продолжал улыбаться лейтенант. -- Вот вам моя рука!
-- Вот спасибо! -- пожал ее мичман. -- Ну, а теперь нужно и меня вспрыснуть!
Бутылку распили очень быстро. Распили и вторую, которую потребовал мичман. На третьей бутылке настоял барон, желавший, как старый подводный волк, от души, поздравить новых подводников.
Было уже около полуночи. У Калюжного слегка кружилась голова, но он чувствовал, что этим день кончиться не может. Душа требовала простора; хотелось больше огня, звуков оркестра, красивых женщин. И он стал уговаривать барона и мичмана идти в шантан. Те особенно не упрямились, и все трое вышли из собрания и минут через пять пришли в "Монрепо".
Сначала сидели за столиком, пили водку и опять шампанское. Затем пригласили певиц и пошли в отдельный кабинет. Вернулся Калюжный домой на рассвете, причем, на извозчике, оставил совершенно охмелевшего Ахлестышева, а сам, балансируя и цепляясь за перила лестницы, поднялся к себе наверх и сказал заплетающимся языком встретившему его Николаю: