-- Дорого! -- сказал отец, садясь в кресло. -- Я знаю гостиницы, где, например, останавливаются посланники... губернаторы... Там такой же номер дешевле! Ну-с... -- он прищурился, -- очень рад, что ты, наконец, выбилась на дорогу!.. Слышал... много слышал о тебе... читал!
Люся смотрела на него, и ей хотелось крикнуть, что не то это все, что не такой встречи, не таких вопросов ждала она от него... Ей хотелось поплакать у него на груди хорошими, былыми, детскими слезами... хотелось рассказать ему, любимому в мечтах, как часто она обливала слезами его портрет, выцветший и потрескавшийся, но бесконечно дорогой...
И она начала, со спазмой в горле:
-- Отец...
-- Папа! -- холодно поправил он ее, -- я не люблю, мой друг, когда меня называют "отец"!.. Это только духовных особ именуют отцами!
Люсе сделалось смешно, страшно смешно... Боже, какая она была глупая и наивная, как маленькая девочка, что страдала так много и совершенно ненужно страдала!
И она заговорила быстро, как опытная и искушенная актриса, смеясь и играя, -- заговорила так, будто сидел перед нею не родной отец, а кто-то чужой, важный и сановный, пред которым нужно было блеснуть и уменьем держать себя, и тоном.
Он просидел с полчаса, отговариваясь делами, и ушел, приглашая дочь в свой губернаторский дом, как-нибудь... отдохнуть и развлечься...
Нырнула в полумрак коридора его спина, мелькнул хлястик шинели, обшитый красным кантом... закрылась дверь номера, и Дунаева-Ростовская осталась одна...
Стояла несколько мгновений в передней, смотря на затворенную дверь странными, смеющимися глазами и медленно пошла к окну...