В дверь постучали. Дунаева-Ростовская, присевшая было у письменного стола, рванулась и побежала к двери:
-- Войдите... войдите!
В приотворенную дверь сначала просунулась рука, затем красные отвороты шинели, плечо с витыми погонами... И, наконец, показался отец... Он держал фуражку с красным околышем в руке, затянутой в белую перчатку, а в другой трость с золотым набалдашником.
-- Можно?
Она быстро взглянула на его лицо. Оно было такое же серое, с насупленными седыми бровями, и только усы больше побелели, да под глазами ярче легли мешочки.
И бросилась к нему, и застыла у его лица, обжигая их слезами. А он тихо отстранил ее, слегка прикоснувшись к ее щеке мокрыми от тумана усами...
-- Погоди... погоди, мой друг... не все сразу!
Медленно вошел в переднюю, снял шинель, не спеша вытер шелковым платком лоб и усы, оправил бока вицмундира, Владимир на шее и прошел с нею в номер.
-- Хорошо у тебя... -- не то покровительственно, не то по-чиновьичьи оглядел он комнату... -- Сколько платишь?
Дочь сделала широкие глаза -- так резанул ее этот вопрос, -- но ответила...