В драматической труппе, игравшей в этот сезон, был герой -- любовник Корельский. Он сразу сделался кумиром публики, особенно дам и девиц. Все стремились с ним познакомиться, получить от него карточку, какой-нибудь сувенир...
Познакомилась с ним и Люся, увлеклась им и, среди сезона, уехала с ним из города...
Это было кошмарное время, во время которого было много пережито. Хорошо всего Дунаева-Ростовская сейчас и не помнит. Помнит только, как много слез пролила она над письмом из дому, в котором отец проклинал свою беспутную дочь...
По-прежнему катилось огромное колесо жизни. Бежали и сменялись короткие и длинные дни, радостные и печальные. Некогда было остановиться на каком-нибудь из них -- до того быстро шли волны переживаний.
Были муки и радости сценичные; были восторги и разочарования.
И вот, через двадцать почти лет, из скромной гимназистки Люси образовалась крупная провинциальная актриса Дунаева-Ростовская... О ней восторженно пишут газеты... она получает в солидных антрепризах крупные оклады... ее приглашают в столицу...
Корельского давно уже нет около нее, как нет уже многих, которые приходили ему на смену... И все горело в ее душе пламенем острым и быстрым, не оставляя в душе пепла ни раскаяния, ни жалости. И только далекий образ отца, хотя и сурового, но нежно любимого, неугасимой лампадой теплился в ее сердце... Это было святая-святых Дунаевой-Ростовской, и в минуты отчаяния, сомнений и разочарований артистка находила в этом образе подкрепление.
Сейчас отец должен прийти. Он давно уже губернатором в одной из лучших губерний, и сам разыскал ее здесь, в Москве, где он, вероятно, проездом.
И Дунаева-Ростовская мучительно считает минуты, и порой ей кажется, что ехидное время умышленно останавливается, чтобы только отсрочить это неожиданное счастье встречи.
* * *