Высокий, стройный для своих пятидесяти шести лет, генерал-майор Суходольский молодел лет на двадцать, когда ехал впереди Н-ского гусарского полка, которым командовал.
Это была типичная фигура "старого гусара" той эпохи, о которой так любят вспоминать в темные, зимние вечера, у камина, наши дедушки и бабушки -- эпохи, полной трогательных рыцарских подвигов и легендарных приключений.
И лицо генерала было чисто гусарское: длинные седые усы и такие же нависшие брови, из-под которых смотрели серые проницательные глаза...
Стоял его полк в Польше, недалеко от прусской границы, в типичном польско-еврейском захолустье. Сотня с чем-то домов, частью каменных, частью деревянных... серая башенка костела... тминное управление... два-три дома местной администрации... А остальное -- или еврейские лавки, торговавшие одновременно и дегтем и бархатом, или обывательские дома, однообразные и по виду, и по жизни...
Так же однообразно проходила и жизнь полка. Утреннее ученье на плацу, выводка и проездка лошадей... галопы... аллюры... рыси... А вечером -- офицерское собрание с неизбежными картами и биллиардом, редкие танцевальные вечера, там же, со своими полковыми дамами... И так день ото дня...
Но если скучали офицеры, с наступлением каждого вечера чувствовавшие себя забытыми Богом и судьбой, заброшенными и оставленными, то не находил себе места старый командир гусарского полка, как только кончался служебный день и оставался он один в своей большой казенной квартире. Из нее выходил он очень редко, да и то больше в офицерское собрание в дни официальные, когда его присутствие было необходимо... И, как только чувствовал, что есть возможность вернуться к себе, -- делал это незамедлимо...
Дома же он все ходил и думал... О чем?.. Об этом не знали ни полковой адъютант -- щеголеватый корнет Репейников, -- навещавший, по делам службы, чаще всего командира, ни заходившие по вечерам господа офицеры, ни даже денщики, постоянно соприкасавшиеся с генералом... Видели только, что ходит генерал по своему кабинету из угла в угол, хотя бы даже и сидел кто-нибудь тут же -- ходит, заложив руки за спину, рассеянно слушает, что говорят, и, видно по отблеску в глазах, -- думает о постороннем. И только иногда остановится посреди комнаты, поднимет слегка брови и спросит:
-- Так о чем вы говорите?!
Надо оговориться, что все это бывало с генералом только в свободное от службы время. На плацу, или вообще перед полком, это был совершенно другой человек -- преображенный... Летал перед полком на коне, как орел, зычно выкрикивал, что было нужно, и держал всех в строгости. Знали в полку, что у генерала воспитывается в столице единственный сын -- кадет... Знали также, что раньше генерал служил в гвардии, но после смерти горячо любимой жены перевелся в армию и решительно разорвал со всем, что его раньше связывало в столице...
Два года назад приезжал кадет к отцу недели на две, и генерал все время носился с сыном по всему городу, приводил его в офицерское собрание...