Хвастался перед офицерами:
-- Вот это мой сын!.. Молодец, не правда ли?! Вот увидите: будет он у меня лихим гусаром!
Кадет был великовозрастным, кончавшим корпус. Лицо у него было нежное, с румянцем, как у женщины. И глаза были не мужские, а тоже женские -- с поволокой. При словах отца он смущенно опускал эти глаза, и тогда от больших ресниц ложились на щеки бархатные тени... Побыл у отца молодой Суходольский и уехал. И опять заходил, по вечерам, генерал по своему кабинету, сдвинув седые брови и о чем-то думая...
* * *
Прошло два года. По-прежнему было все в польско-еврейском городишке на прусской границе. По-прежнему слонялись по сонным улицам для чего-то люди, одетые в форму, в штатское и в лапсердаки, про что-то говорили, о чем-то спорили...
Как и всегда, толпились у лавок польские крестьяне, приехавшие из дальних деревень, тупо смотрели на товары и так же тупо брели дальше, чтобы убить время у другой лавки...
И, как и раньше, как только солнце пряталось за соседний лесок, и на городок наползала серая мгла, -- запирались поспешно лавки, улицы окончательно вымирали, и только огоньки в домах доказывали человеческое бытие...
И только один генерал Суходольский все реже и реже ходил по своему кабинету, и не так часто сходились седые брови над светящимися теперь лаской глазами...
И вот, в один вечер, он сказал вошедшему адъютанту:
-- А у меня, Павел Васильевич, радость!