Адъютант почтительно выдержал паузу...
-- Коля окончил кавалерийское и произведен в корнеты! Да-с, батюшка; в корнеты! -- продолжал генерал, и в голосе его дрогнули очень нежные нотки. -- Прислал свой портрет! Я сейчас покажу!
Юношеским бегом направился к письменному столу, открыл один из ящиков и подал карточку адъютанту.
-- Ну, не гусар ли?!. А?.. Что вы скажете?
-- Так точно, ваше пр-ство!.. Настоящий гусар! -- искренно воскликнул адъютант.
Генерал был растроган. Он взял карточку и вдруг, неожиданно для адъютанта, а может быть, и для себя, стремительно поцеловал ее... Затем смутился, виновато поднял глаза на стоявшего перед ним офицера и сконфуженно начал:
-- Не скрою: люблю!.. Больше жизни люблю вот эту мордочку! Ведь, единственный он у меня... понимаете: единственный!.. Может быть, и не к лицу мне, старому вояке, все это говорить... не гусарские это слова, но каюсь: люблю!
Усадил адъютанта, а сам стал ходить по кабинету и говорить о сыне. Говорил, что никого у него не осталось на свете после смерти жены, кроме этого мальчика, и что тяжело он страдал, будучи вынужден воспитывать сына на стороне... И вот, когда женится адъютант, и как пойдут у него самого дети, тогда поймет он, что значит иметь только одного ребенка!..
-- Вот вы все, небось, часто за моей спиной говорили: "а о чем, мол, думает все этот старый дурак?!". А думал я, батенька мой, все о нем же, о моем сыне, потому что казалось мне все время, что он и болен, и то-то с ним, и то!.. Все дни и ночи чувствовал себя, как на угольях!..
Генерал замолчал и, слегка склонив голову, задумался. Был хороший летний вечер. Окна кабинета были открыты, и с полей несло свежескошенным сеном. И вдруг генерал быстро заходил, жестикулируя, с вдохновением изливая перед адъютантом свою душу... А тот сидел почтительно, не перебивая, и думал о том, что как не похож этот человек на того, который еще сегодня утром разносил эскадронных командиров на полковом учении... Не было у "того" ни пылавшего лица, ни тех слез, которые улавливались сейчас в голосе...