-- Вы, пожалуйста, не беспокойтесь, коллега... -- улыбнулся Афанасий Петрович, -- я сейчас ничего не хочу.
Рудзевич отошел от стола и подошел к курсистке с черными, гладко зачесанными волосами, матовым лицом с синими жилками на висках и с довольно красивым профилем. Она сидела на стуле недалеко от Иконникова. На вид ей было лет девятнадцать-двадцать, но обвеянное какой-то тихой грустью лицо ее, поражало серьезностью не по летам.
-- На чем мы остановились? -- спросил Рудзевич. -- Ах, да!.. Так вы говорите, Роза, что студенчество само виновато в последних событиях?
-- Во всяком случае, я принципиально против химических обструкций, считая их насилием.
"Вероятно, еврейка, -- подумал Иконников. -- И, конечно, эсдечка".
-- А что же прикажете делать? -- спросил рябой студент. -- На насилие мы отвечаем насилием! Мы же, не можем сражаться аргументами. Нам и остается химическая обструкция.
-- Я стою за совершенно другую тактику. Желало провести студенчество забастовку -- прекрасно. Уговорись, не ходи в аудитории, не занимайся в клиниках, в кабинетах. Тогда это будет идейный протест и фактически -- забастовка.
-- Но тогда лекции не прекратятся, -- заметила вторая курсистка, высокая блондинка с тяжелой косой, подобранной в прическу. -- Не будем мы ходить, будут читать для академистов!
-- Ну, сколько их, жалкая горсточка! -- сказал Иконников, молчавший до сих пор. -- Для них одних лекций не будут читать.
-- Ты так думаешь? -- спросил Филатов. -- Напрасно: этого добра у нас сколько хочешь!