Гаврюшин смутился. Будто уличил его Финштейн в чем-то нехорошем. И ответил, не поднимая глаз и вздыхая:
-- Нет, у меня никогда не было карточек!
-- Напрасно, -- серьезно заметил Финштейн. -- У каждого литератора обязательно должны быть визитные карточки. Это делает тон!.. Ну, если нет карточки, просто скажите швейцару: "литератор Гаврюшин"!..
Он заторопился...
-- Ну-с, я побегу!.. Ведь, я прямо со службы!.. Так обязательно сегодня снесите Бочарову рукопись!..
В дверях Финштейн остановился.
-- Снесите ему, хотя бы: "Первую жертву"... Она у вас, пожалуй, лучше других! И не особенно большая! Нельзя первый раз большой вещью запугивать!
Остаток этого служебного дня прошел для Федора Никифоровича каким-то туманом, в котором мелькали смутные тени людей, слышались чьи-то голоса... Работа вываливалась из рук, и мозг упорно отказывался думать о чем-нибудь другом, кроме предстоящего свидания.
Тускло мигали керосиновые фонари у подъезда Гранд- отеля, когда Гаврюшин, с рукописью под крылаткой, подходил к гостинице.
Он порядком устал, так как пришлось сбегать со службы домой и вернуться назад в город... Но ноги его тряслись не от усталости, а от волнения. Он никак не мог себе представить, что увидит сейчас наяву редактора, настоящего редактора, одного из тех, которые так безжалостно не хотели пускать его, Гаврюшина, в литературу! И старая скорбь, накоплявшаяся в груди за двадцать лет обидными каплями, вдруг выросла в гору какого-то беспросветного отчаяния... Казалось невозможным и неестественным новое унижение, и пугала перспектива новых ожиданий, тревог и разочарований.