- Вот и здесь меня раз высек отец… Господи, я, кажется, только и вспоминаю, как меня секли. Боже мой, какая это ужасная все-таки вещь - наказание. Около двадцати лет прошло, я любил папу, но и до сих пор на первом месте эти наказания и враждебное, никогда не мирящееся чувство к нему за это… Тебя, конечно, никогда не наказывали?
- Нет… Меня запирали одну, и я такой дикий страх переживала…
На лице Аделаиды Борисовны отразился этот дикий страх, и Карташев совершенно ясно представил ее себе маленьким, худеньким, испуганным ребенком, с побелевшим лицом, открытым ртом без звука, которого вталкивают в большую пустую комнату.
- А, как это ужасно! Деля, милая, мы никогда пальцем не тронем наших детей.
- О, боже мой, конечно, нет!
И они еще раз горячо поцеловались.
- Я как будто, - говорил Карташев, - теперь, когда побывал с тобой здесь, никогда с тобой не разлучался. Ах, как хорошо это вышло, что мы поехали на кладбище, сюда. Мы опять и уже вдвоем родились здесь и с этого мгновения вместе, всегда вместе пойдем по нашему жизненному пути.
Они шли, держась за руки, и она молчаливо горячим пожатием отвечала ему.
- Еще на колодезь зайдем, откуда я вытащил Жучку.
По-прежнему там было тихо и глухо.