Карташев заглянул и сказал:
- Какой мелкий: не больше сажени, а тогда казался бездной без дна. Все как-то стало меньше - и сад и дом… Все тогда было больше…
Лестница уже стояла у стены, и около нее Еремей.
И Еремей уже не тот. Еще худее, выросла большая белая борода. За Зоськой умерла и толстая мать его Настасья, звонко кричавшая, бывало, сыну:
- А сто чертей твоему батьке в брюхо!
Другая теперь, злая, как ведьма, такая же худая, как и Еремей, ест поедом покорного, тихого, всегда бессловесного Еремея.
- Как здоровье Олимпиады?
Еремей махнул рукой и ответил неопределенно:
- Живет! На базар, бес, ушла…
Карташев дал ему двадцать пять рублей, и на бесстрастном лице Еремея сверкнула радость.