— Почему же?
Доктор пожал плечами.
— Недоверие. Бабке, той все позволят.
— Я думаю, это стыдливость…
— Послушайте, какая тут стыдливость.
— Женщина-врач, — проговорил как мысль вслух Василий Николаевич.
— Все равно, здесь не в стыдливости сила.
Василий Николаевич ничего не ответил и молча осмотрелся кругом. Заметив точно прятавшегося в конце улицы отца больной, старика Кислина, он, подождав, пока доктор сядет, тронул лошадь и подъехал к нему, Ответив на низкий поклон мужика, Василий Николаевич проговорил как-то нехотя, не глядя на Кислина:
— Здравствуй, Кислин. Что ж это твои бабы делают?
— А что такое? — будто добродушно спросил Кислин, подняв на Плетнева свои маленькие, холодные, серые глаза. Но, несмотря на этот добродушный вид, чувствовалось во всей фигуре Кислина, его рыжей длинной бороде, которой он мотнул, как козел, какое-то скрытое злое раздражение.