Плетнев покосился на Кислина и лениво, устало проговорил:
— Знаешь же, в чем дело.
И, помолчав, прибавил:
— За что же дочь допускать до смерти?
Кислин уставился в землю.
— Я вот чего вам, Василий Николаич, скажу. Хошь она мне и дочь, а она у меня во где сидит.
Кислин пригнулся и показал на затылок.
— Не мое это дело выходит, — продолжал он, — кто брал, тот и заботься, — я полгода ее пою да кормлю.
— Да ты хочешь, чтобы она жила, или смерти ее хочешь? — брезгливо спросил Плетнев.
— Да господь с ней, пусть живет себе, — кто ж своему детищу смерти хочет? А только я к тому, что не мое это дело выходит, за людей делаю.