— Да.
— Вот, батюшка… Ну что ж, к Елесиным?
— Да, к Елесиным.
— Не надоть? — переспросил Плетнев. — Каков гусь? Это отец-то?
— А в какой наковальне и каким молотом надо было бить, чтобы выковать такого отца?
Плетнев сдвинул брови и, помолчав, нехотя проговорил:
— В той самой, где и Федора выбивали, к которому едем. Другой же совсем человек: простота, непосредственность, чистота душевная. И величие какое-то и смирение — ну, вот как в первые века христианства только были… Право… Прелесть, что за человек. Тпру…
Лошадь остановилась перед бедной, потемневшей от времени, покосившейся избой.
— А вы что ж, тоже? — обратился доктор к Плетневу, видя, что и тот слезает.
Плетнев ничего не ответил. Теперь и для непривычного глаза видно было, что он волновался. Его лицо как-то сразу осунулось, потускнело, глаза безжизненно искали, на чем остановиться.