— Эх, как ты нас трудишь работой! — сказал Исаев. — Всем ты хорош: и жалеешь, и заботишься, и на водку даешь, только вот работой маешь.
— Для кого же я вас маю? Для вас же.
— Знамо, для нас, только не под силу больно. Бьешься, бьешься, а выйдет ли в дело…
— Выйдет, выйдет, бог даст, — весело перебил я его-
— Все думается, все нам сомнительно…
Угрюмое облачко набежало на лица мужиков.
— Вы вот сомневались и насчет моей ржи, а моя правда вышла, — отвечал я. — Что ж, я враг себе, что ли? Даром меня двадцать пять лет учили, чтоб я не мог разобрать, что худо, что хорошо? Да вы же сами ездили за моими семенами к немцам. Худо разве у них?
— Коли худо, — заговорил, оживляясь, Петр, — у них жнива выше нашего хлеба. Издали я и взаправду подумал, что это хлеб. Гляжу, лошадь прямо в хлеб идет. Я себе думаю: немцы, а лошадь в хлеб пускают, — глядь, это жнива такая.
— Ну, а с чего у них такие хлеба родятся? — спросил я. — Чать, с работы? Земля одна.
Воспоминание о немцах оживило толпу.