Раздражение его против меня улеглось, он говорил приятельским тоном, вперед сочувствуя моей неудаче.
— Вы только дело не тяните, лето на дворе, — отвечал я.
Он развел руками.
— Вы не один, и то сколько времени мы с вами потеряли… Кроме вашей ветки, сорок тысяч эксплуатационных верст да все постройки, — и там и сям все вопросы перереши до последней шпалы, а ведь вы же знаете нашу организацию…
— Я знаю, что на вас вертится все дело, но, говоря серьезно, не можете же вы один решать за всех в России, решить все, до последней шпалы. И почему все могут ошибаться, а вы, почти не бывавший на полевых работах, всю жизнь работая в кабинете, — почему вы непогрешимый?
— Я вовсе и не претендую на непогрешимость, но факт налицо.
— Налицо и тот факт, что при такой централизации, недоверии к силам других ответственного за дело нет.
— Вы знаете, сколько я сплю? Не больше четырех часов. До одиннадцати вечера вот тут протолчешься, да дома часов до трех, чтобы подготовить на завтра. И сон тяжелый, кошмарный, со всей копотью и дымом этих заседаний… Нервы, конечно, не выдерживают… раздражение…
— Ну, зато вы и на очереди к карьере, к почестям.
— На очереди? Я измочален: десять лет едут на мне! Я лопну с почестей ваших…