— И она присутствовала при наказании?
— Да. Затем они уехали оба к себе домой. Он не мог сидеть и лежал в арбе, а она правила.
— Но если она убежит?
— Тогда еще больше накажем: не убежит!
— Но он из чужой деревни?
— Это только честь ему. Если б начальник чужого города наказал его, это переходило бы, как заслуга, из рода в род.
«Вот оно откуда идет, — подумал я, — эта проповедь некоторых из наших культуртрегеров об отсутствии позорного в телесном наказании».
Дождь опять. Мы едем узкой долиной, тучи легли на горы и все ниже и ниже опускаются прямо на нас.
Это уж и не дождь, а что-то мокрое, и вода бежит с наших дождевых плащей. Плащи корейцев из концов конопли, искусно связанных концами вниз. Они похожи в них на колючих дикобразов.
Все выше и выше долина, все уже, уже, все каменистее почва. Груды камней лежат в кучах — это камень с полей, но и на полях его еще больше, и все наши плуги изломались бы здесь.