Рославлев (смущенно). Не конфузьте… Я растерялась совсем. Садитесь.
Все садятся.
Зорин. Не теряйтесь, пожалуйста: ручаюсь вам, со мной это скоро пройдет… Жена говорит мне: «Ах, Саша, ты какой ужасный! К тебе приходят студенты, курсистки — никогда писателя в глаза не видали, — смотрят, как на бога, а ты, вместо того чтобы поддержать, пойдешь и пойдешь: „Да вы знаете, кто я?“ Все развенчать, никаких иллюзий, такой ужасный реализм!» Да, иллюзий никаких! В молодости, в самую патетическую минуту, когда, кажется, весь мир забыл, я в эту-то минуту и подлец, — точно черт мне из-за чужой спины пальцем тычет: и морщинка под глазом, и складка не так, и шейка грязная… Рославлева. Александр Сергеевич-Зорин (добродушно). Вот вам и Александр Сергеевич… Я ведь циник… Можно курить?
Рославлева. Пожалуйста. (Тихо Босницкому, пока Зорин достает портсигар и закуривает.) Совсем ушел?
Босницкий (так же тихо, с гримасой). Шапка здесь.
Рославлева возмущенно пожимает плечами.
Зорин (Рославлевой). Ну что же, понравились вам на юбилее наши писатели?
Рославлева. Ужасно!
Зорин. Но больше всех Беклемишев?
Рославлева. Я страшно люблю его сочинения.