Беклемишев (безнадежно). Ну, как хочешь… Знай только, что я, как Игорь, привязан теперь к двум березам, и, когда их, распустят, они разорвут меня (быстро, нервно вздыхая), — они уже рвут меня…
Рославлева. И к обеим одинаково сильно привязан!..
Беклемишев. К обеим.
Рославлева. И к жене?
Беклемишев (запальчиво). Да что ты думаешь? Шесть лет жизни с идеальным, безукоризненным человеком, с человеком, которого— ты знаешь это, от тебя-то я ничего не скрываю — я обожаю, который остался моим лучшим другом, которому я обязан всем, всем, ничего не значит?! И я вдруг стану ее не любить? Для этого, милая, надо забыть все, что было… (Зло, бешено стиснув зубы.) Чтобы забыть, умереть надо — только труп ничего не помнит… Труп, труп, смрадный труп!!
Рославлева (холодно). И все-таки и меня любишь?
Беклемишев. Такую, как ты теперь, нарушающую все условия, на которых я сошелся с тобой, — ненавижу! Ненавижу тебя, язычницу, с такой я ничего общего не имею! Такой не хочу, не хочу!
Рославлева (быстро подходит к Беклемишеву, прижимается и смотрит, не сводя глаз, испуганно на него; тихо, растерянно, дрожащим голосом). Я боюсь тебя, я боюсь… (Прячет голову у него на груди, потом опять так же смотрит.)
Беклемишев (нервно проводит рукой по лицу, стараясь смотреть ей в глаза, смущаясь, нервно). Ах, боже мой! Значит, с тобой говорить серьезно совсем уж нельзя?
Рославлева (испуганно, торопливо). Нет, говори, говори.