Немного погодя слышу о таком уже бесстыдстве. Помещик с восторгом и публично рассказывает, что его старший сын, уже юнкер какого-то полка, у богатой барыни на содержании. 4-й и самый младший сын помещика (из-за него-то и письмо мое к Вам) от раннего детства оказался невероятно способным к музыке; с 9 лет он ученик Николая Григорьевича Рубинштейна, ученик первый и любимый.8 От товарищей его по Московской консерватории я слышал о своем земляке (лично мне неизвестном) такой отзыв: это прелестный мальчик, с нежно-аристократической манерой и наружностью; способности колоссальные, играет не хуже самого Рубинштейна (это в 17 лет!); но застенчив и скромен.
Сегодня встречаю помещика; идет он в губернское земское собрание как гласный. Цветущ, весел, именья еще не промотал, умеренно-либерален, одним словом, восторг, а не помещик.9 После обычного при встречах разговора спрашиваю я помещика про сына-артиста. "-- О, он прекрасно идет. Я только что из Москвы. На последнем симфоническом собрании один исполнитель заболел. Николай Григорьевич экспромтом выводит моего сына. Он блистательно играет, публика неистово аплодирует, Николай Гри<горьеви>ч выходит вместе с ним, обнимает и целует его.10 Потом снял с себя золотые запонки, подарил ему и говорит: "Ты так меня восхитил сегодня, так, что я повезу тебя ужинать в "Эрмитаж" и к девкам". Представьте себе, повез его в "Эрмитаж", накатил (?) хорошенько и запер с девкой в номер. "-- Папа, -- говорит мне потом сын, -- поздравь меня: я начал <1 нрзб.>, меня Н<иколай> Г<ригорьевич> благословил". Но ему, знаете, 17 л<ет>, он такой невинный, я уверен, что он ничего [с де<вкой>] там не сделал".
Все это рассказано было мне с восторгом и захлебыванием. Вместе с этим мы распростились. Только отшедши несколько шагов, я ощутил неимоверную скверность, и, как всегда со мной от сильных впечатлений бывает, у меня стали ерошиться мои короткие волосы.
Мне кажется, что приведенный мной монолог не требует комментариев.
Подобные вещи надолго клином врезываются мне в голову и стоят передо мной кошмаром. Счастлив писатель, который отделывается от своих чертей, воспроизводя их в бессмертные типы.
За собой я не чувствую таланта даже настолько, чтобы сделать из этой темы обличительный рассказ. Вам же, уважаемый Федор Михайлович, нужно сделать где-нибудь походя один художественный штрих, чтобы смешать с грязью этот гнусный комплот отцов-помещиков и Рубинштейнов, развращающих даровитую, богатую натуру.
Не написать Вам всего этого я не мог. Хорошо или дурно я сделал, написавши, -- не знаю, а потому всем святым умоляю Вас, напишите хотя несколько строк по этому поводу Вашему усердному читателю и почитателю.
Всегда преданный и
готовый к услугам
Евгений Гаршин.