Она повернула голову, и я увидел в первый раз ее удивленное лицо.
Да, я увидел ее в первый раз в этом вертепе. Она сидела здесь с этим человеком, иногда спускавшимся из своей эгоистической деятельной и высокомерной жизни до разгула; она сидела за опорожненной бутылкой вина; глаза ее были немного красны, бледное лицо измято, костюм небрежен и резок. Вокруг нас теснилась толпа праздношатающихся гуляк, купцов, отчаявшихся в возможности жить не напиваясь, несчастных приказчиков, проводящих жизнь за прилавками и отводящих свою убогую душу только в таких притонах, падших женщин и девушек, только-только прикоснувшихся губами к гнусной чаше, разных модисток, магазинных девочек… Я видел, что она уже падает в ту бездну, о которой говорил мне Бессонов, если уже совсем не упала туда.
— Поедем же, поедем, Надежда Николаевна! — торопил Бессонов.
Она встала и, смотря на него с удивлением, спросила:
— Зачем? Куда?
— Я не хочу оставаться здесь…
— И можете ехать… Это, кажется, ваш знакомый и Гельфрейх?
— Послушай, Надя… — резко сказал Бессонов.
Она нахмурила брови и бросила на него гневный взгляд.
— Кто вам дал право так обращаться ко мне? Сенечка, милый мой, здравствуйте!