«Ротный командир, ротный ординарец». Перед ним ясно вставал образ Швейка.
Ротный писарь Ванек, когда поручик Лукаш велел ему подыскать вместо Швейка какого-нибудь нового денщика, сказал:
— А я думал, что вы, господин обер-лейтенант, довольны Швейком, — и услышав, что полковник назначил Швейка ординарцем в 11-ю роту, воскликнул: — Господи помилуй!
☆
В арестантском бараке при дивизионном суде окна были с железными решетками. Вставали там согласно предписанию в семь часов утра и принимались за уборку матрацов, валявшихся прямо на грязном полу: нар не было. В отгороженном решеткой углу длинного коридора складывали согласно предписанию одеяла. Те, кто кончил уборку, сидели на скамейках вдоль стены и либо искали вшей (те, которые пришли с фронта), либо коротали время рассказами о различных приключениях. Швейк вместе со старым сапером Водичкой и еще несколькими солдатами разных полков и разного рода оружия сидели на лавке у двери.
— Посмотрите-ка, ребята, — сказал Водичка, — на того венгерского молодчика, там, около окна, как он, сукин сын, молится, чтобы у него все сошло благополучно. Ну, разве не чешутся у вас руки раскроить такому харю?
— За что? Он хороший парень, — сказал Швейк. — Он попал сюда за то, что не захотел явиться к призыву. Он — против войны. Сектант какой-то, а заперли его за то, что он не хочет никого убивать и строго держится божьей заповеди. Ну, да они ему эту божью заповедь покажут! Перед войной жил в Моравии один по фамилии Немрава. Так тот, когда его забрали, отказался даже взять на плечо ружье: это-де против его убеждений носить ружье. Ну, замучили его в тюрьме, чуть не до смерти, ну, а потом опять повели к присяге. А он нет, дескать, присягать не будет, что это против его убеждений. И настоял-таки на своем.
— Вот дурак, — сказал старый сапер Водичка, — он должен был присягнуть, а потом на все на это наплевать. И на присягу тоже.
— Я уже три раза присягал, — отозвался один пехотинец, — и вот уже в третий раз сижу за дезертирство. Не будь у меня медицинского свидетельства, что я пятнадцать лет тому назад в состоянии невменяемости укокошил свою тетку, меня бы уж раза три расстреляли на фронте. — А теперь покойная тетушка всегда вытянет меня из беды, и в конце концов я, пожалуй, из этой войны, авось, выйду целым и невредимым.
— А на кой ты, товарищ, — отозвался Швейк, — укокошил свою тетеньку?