Швейк сначала бросил взгляд на старшего писаря Ванека и, обратившись к нему с приятной улыбкой, подал бумаги, которые вытащил из кармана шинели.
— Осмелюсь доложить, господин старший писарь, эти бумаги, которые мне выдали в полковой канцелярии, я должен отдать вам. Это насчет моего жалования и пайка.
Швейк держался в канцелярии 11-й маршевой роты так свободно и развязно, как будто он с Ванеком был в самых приятельских отношениях. На все это военный писарь реагировал только словами:
— Положите это на стол.
— Будьте любезны, старший писарь, оставьте нас со Швейком одних, — сказал со вздохом поручик Лукаш.
Ванек ушел и остался за дверью подслушать, о чем они будут говорить.
Сначала он ничего не слышал: Швейк и поручик Лукаш молчали и долго смотрели друг на друга. Лукаш смотрел на Швейка, словно хотел его загипнотизировать, как петушок, стоящий против курочки и готовящийся на нее прыгнуть.
Швейк, как всегда, смотрел своим теплым нежным взглядом на поручика, как будто хотел ему сказать: «Опять мы вместе, моя душенька. Теперь ничто нас не разлучит, голубчик ты мой».
И так как поручик долго не прерывал молчания, глаза Швейка говорили ему с печальной негой: «Так скажи что-нибудь, золотой мой, промолви хоть словечко!»
Поручик Лукаш прервал это мучительное молчание словами, вложив в них изрядную порцию иронии.