Засыпая, он бранился с каким-то воображаемым нахалом, который оспаривал у него место в ресторане у окна. Потом принял пролётку за поезд и, высовываясь наружу, орал на всю улицу по-чешски и по-немецки:
— Нимбрук[3], пересадка!
Швейк с силой притянул его к себе, и фельдкурат забыл о поезде и принялся подражать крику разных животных и птиц.
Дольше всего он подражал петуху, и его «кукареку» победно неслось с пролётки.
После этого он сделал попытку выскочить из пролётки, ругая всех прохожих последними словами. Затем он выбросил из пролётки носовой платок и закричал, чтобы остановились, так как у него утерян багаж. Потом стал рассказывать:
— Жил в Будейовицах один барабанщик. Женился. А через год помер. — Он вдруг расхохотался. — Что, нехорош разве анекдот?
Всё это время Швейк обращался с фельдкуратом с беспощадной строгостью. При всех попытках фельдкурата выкинуть какую-нибудь штуку, как, например, выскочить из пролётки или отломать сиденье, Швейк давал ему под рёбра, что фельдкурат принимал с необыкновенно тупым видом. Один только раз он сделал попытку взбунтоваться и выскочить из пролетки, заявив, что дальше он не поедет, так как, вместо того чтобы ехать в Будейовицы, они едут в Подмокли[4]. Швейк в одну минуту ликвидировал мятеж и заставил фельдкурата вернуться к своему первоначальному положению на сиденье, следя за тем, чтобы фельдкурат не уснул. Самым деликатным из того, что Швейк при этом произнёс, было:
— Не дрыхни ты, дохлятина!
На фельдкурата внезапно нашёл припадок меланхолии, и он начал проливать слёзы, выпытывая у Швейка, была ли у того мать.
— Одинок я, братцы, на этом свете, — голосил он, — защитите, приласкайте меня!